Эрик Шмидт десять лет руководил Google, возглавлял Комиссию по национальной безопасности США в сфере искусственного интеллекта, стал соавтором последней книги в жизни Генри Киссинджера, а сегодня руководит ракетной компанией Relativity Space. В мае он вернулся в Принстон, который окончил в 1976 году, на публичный разговор с экономистом Аланом Блайндером, бывшим вице-председателем Федеральной резервной системы, перед самой большой аудиторией, какую когда-либо собирал университетский Центр Грисволда. Получился необычно откровенный час о том, куда движется технология: прорывы, которых до конца не понимает никто, счёт за электричество в единицах ядерных реакторов, гонка с Китаем с отрывом в полгода и предупреждение, что выгоды разделят далеко не поровну.
Как ИИ пришёл сразу и весь
Алан Блайндер: Многие из нас, кто ничего или почти ничего не смыслит в ИИ, недоумевают: с чего вдруг этот рывок? Я достаточно стар, чтобы помнить, как в 60-е говорили, что ИИ вот-вот появится, в 70-е – вот-вот, в 80-е. А теперь он здесь. Что случилось?
Эрик Шмидт: Чтобы вы почувствовали масштаб: на этой неделе, возможно, произошёл один из самых судьбоносных моментов в истории человечества. OpenAI выдала доказательство 80-летней теоремы, и статью написал сам компьютер. Доказательство непостижимо ни для кого здесь, кроме серьёзных математиков, так что я просто поверю, что они считают его верным. И все они считают его очень важным. Самое интересное – что это сделала модель, которую не обучали математике.
Один из способов понять нынешние большие языковые модели (LLM) такой: они очень хорошо сжимают структуру знания в небольшое пространство представлений. А потом эти системы могут окинуть взглядом всё это пространство и собрать факты так, как человеку не под силу. Многие считают, что это начало искусственного сверхразума – того, что человеку недоступно, а компьютеру доступно, и что мы ценим.
Так как мы сюда пришли? Когда я учился в Принстоне, здесь была зачаточная программа по ИИ, построенная вокруг так называемых символьных рассуждений – идеи, что можно создать язык для описания любого знания. Над этим работало множество людей, и ничего не вышло. Дальше наступила "зима ИИ" 80-х и 90-х. Потом случилась череда событий. Математики доказали теорему, которая, по сути, описывает глубокое обучение в нынешнем виде – слои сетей, которые переговариваются друг с другом. Учёные построили математическую модель. Всё началось с математики.
И только около 2011 года группа в Google решила направить это на YouTube. Они смотрели YouTube – и открыли для себя понятие кота. Помню, я сидел тогда, в 2011-м, и говорил: "Вы смотрите YouTube и открываете кота. Неужели на YouTube нет ничего поинтереснее?"
Оказалось, что в тот период люди загружали огромное количество фотографий и видео с котами – так система и вывела для себя понятие кота.
С этого момента пошла череда прорывов. В 2015-м обучение с подкреплением позволило DeepMind выиграть в го – игру, которую считали неподвластной расчёту. Это было событие, и я знаю, потому что был там. В 2017-м Google опубликовала статью "Attention Is All You Need", где показала, как считать эту математику параллельно на компьютерах. Одна эта статья породила всё, что вы видите сегодня. Дальше подтянулись деньги, люди и вычисления, и всё понеслось очень быстро.
Алан Блайндер: Вы не упомянули колоссальный рост вычислительной мощности. Разве это не было одним из решающих факторов?
Эрик Шмидт: Он необходим. Когда я учился здесь, мы много времени проводили за машиной IBM 360/91 на Проспект-авеню, 87. У неё был фальшпол и окно, потому что к компьютеру вас старались не подпускать, и каждый блок хранил около одного мегабита. Она была с водяным охлаждением и работала на ферритовой памяти, потому что полупроводниковой ещё не изобрели. А соль в том, что телефон у вас в кармане сегодня по меньшей мере в 100 миллионов раз мощнее, чем весь компьютер, что стоял на этом кампусе в 1975 году.
Чего у машин нет
Эрик Шмидт: По-моему, верно вот что. Компьютеры уже могут соперничать с лучшими аспирантами в естественных науках, почти наверняка – в письме и анализе, а может, и в искусстве. Насколько они станут умнее? Большинство из нас считает, что при нашей жизни они в каком-то смысле станут ощутимо умнее людей. Но интеллект у них будет не такой, как у нас. Люди изучают, что это вообще такое, и это не человек. Не обманывайтесь.
И ошибаются они очень любопытным образом. Их учат на знании, которое мы им даём, но есть огромный пласт знания, которое нигде не записано. Допустим, я на деловой встрече, кто-то предлагает распределение выручки, другой говорит: давайте сделаем совместное предприятие, а я уверенным голосом гендиректора отвечаю: "Совместные предприятия не работают, и распределение выручки не работает". Я никогда не говорил этого публично. Откуда тогда компьютеру, который выдаёт себя за меня, это знать? Ему пришлось бы пройти через массу провалов и катастроф, а таких правил нет ни в одной книге по бизнесу.
В ваших головах хранятся тысячи и тысячи крупиц знания, которых у этих систем нет и вряд ли появятся, пока вы сами им не расскажете.
Алан Блайндер: С мудростью тяжело.
Эрик Шмидт: С мудростью очень тяжело. Её трудно добыть. Сейчас исследуют, как вложить в эти системы мудрость и нечеловеческое знание, и лучший ответ пока такой: учить их должны люди. Нужно придумать, как получить обучающие данные для мудрости. Эту задачу ещё никто не решил.
Но прежде чем все заговорят о минусах, я хочу кое-что прояснить. В ближайшие 15 лет в моей отрасли есть люди, которые верят – и вкладывают деньги в эту веру, – что мы сможем победить практически все человеческие болезни. Это было бы событие. Этому стоит порадоваться. Скорее всего, появятся новые решения в энергетике, которые помогут с изменением климата, новые материалы, новая химия. Всё это нам по силам. Через тысячу лет этот период запишут как эпохальный перелом – на уровне Просвещения, из-за масштаба того, чего он способен коснуться. Каждый рывок человеческого прогресса шёл от науки, изобретения, технологии – начиная с аграрной революции. Это следующий такой рывок, и он идёт очень быстро.
Настоящий предел ИИ – это деньги
Алан Блайндер: Понадобится ли нам в 10 тысяч раз больше электричества и дата-центров? Илон Маск говорит о дата-центрах на Луне. Мы что, и правда исчерпали место на Земле?
Эрик Шмидт: Места на Земле у нас полно, слава богу, – а за Илона пусть отвечает Илон. Но строительство дата-центров уже добавило один процент к росту ВВП Америки, и это большая цифра. Оно же превратило мою отрасль из высокомаржинальной и малозатратной в чрезвычайно капиталоёмкую. У меня теперь есть бизнес дата-центров, так что цифры я знаю. Один гигаватт мощности стоит около 50 миллиардов долларов. Я давал показания в Конгрессе: к 2030 году отрасли понадобится где-то от 90 до 100 гигаватт мощности. Для сравнения, средний ядерный реактор – которые Америка по большей части уже не строит – это один гигаватт.
Есть так называемый парадокс Джевонса: когда вы удешевляете что-то, вы просто начинаете больше этим пользоваться. Поэтому, хотя все работают над эффективностью, мы всё равно считаем, что этот спрос придёт. Дата-центры не должны стоять у городов, потому что мешают людям, и не должны много пить воды. Им нужно глухое пространство, а у Америки в избытке пустой земли – просто посмотрите вниз, когда будете лететь над ней.
Предел для дата-центров – не физический, а финансовый. Их можно строить с собственными источниками питания, в отрыве от общей сети, потому что сеть их не вытянет, а поднимать людям тарифы на электричество несправедливо.
Очереди на подключение к сети расписаны на семь лет вперёд. Так что все дата-центры, о которых вы слышите, будут жить в отрыве от сети – на газовых турбинах или на солнечных панелях с батареями. С газовыми турбинами есть реальная климатическая проблема, и лучший ответ, который мы нашли, – строить полностью возобновляемые дата-центры; это трудно, но возможно.
Алан Блайндер: То есть ваш инвестиционный совет – прямо сейчас скупать землю в Небраске?
Эрик Шмидт: Покупайте там, где эти штуки удастся согласовать. Если вы в недвижимости – весь рост будет там. Весь капитал из недвижимости уже перетёк из обычных зданий в дата-центры, и это, между прочим, ошибка. Обычные здания нам тоже нужны.
Чему должны были научить соцсети
Алан Блайндер: Требует ли всё это разумного регулирования? С ранним интернетом мы сказали: пусть расцветают тысячи цветов. С соцсетями выбрали ту же стратегию, и есть как минимум весомый довод, что вреда от этого вышло больше, чем пользы. Что скажете?
Эрик Шмидт: Я пришёл к выводу, что всё это будет зарегулировано – по-разному и по разным причинам. Нет сомнений, что интересы бизнеса и интересы общества расходятся, и работает это так: лучший способ выжать максимум выручки – выжать максимум возмущения, потому что от возмущения люди вовлекаются сильнее. Эти компании борются за всё ваше внимание целиком, поэтому они в выигрыше, пока вы зациклены на чём-то и несчастны.
Система, где вся мотивация выстроена вокруг возмущения, плодит возмущение со всех сторон. Если вы в этом запутались, пересмотрите любой обычный фильм 90-х – как общаются мужчины и женщины, как устроена политика – и всё вспомните.
Я плотно работал над этой задачей с разными людьми, в том числе с Джонатаном Хайдтом, и решить её, не ограничивая свободу слова, очень трудно. Это и есть фундаментальная проблема, с которой демократии сталкиваются в этих технологиях.
Алан Блайндер: У разных стран очень разное отношение к свободе слова. Если её ограничение – часть рецепта, не даёт ли это, парадоксальным образом, фору Китаю и России?
Эрик Шмидт: Мы много знаем о том, как действует Китай, потому что Китай – наш естественный конкурент, обратите внимание, я не сказал "враг". Они решают эту задачу диктаторским регулированием, и оно жестокое. Так выбрало их правительство. Мы этого делать явно не станем. Что касается свободы слова, я за свободу слова для людей, в том числе сумасшедших, которых, кажется, с каждым днём всё больше. А вот против чего я – так это против того, чтобы у усиленного вещания были те же правила.
Пусть человек стоит во дворе и сколько угодно выкрикивает свою точку зрения. Но когда он берёт мегафон и начинает вещать сразу на все общежития, это уже нарушает права других. На усиление должно быть какое-то ограничение.
Китай почти догнал США в ИИ
Алан Блайндер: Не в этом ли одна из причин, по которым мы их сейчас опережаем?
Эрик Шмидт: Мы впереди по ряду причин, и главная вот какая: правительство США – при первой администрации Трампа, при Байдене и при второй администрации Трампа – ограничило продажу передовых чипов Китаю, и завязано это на конкретную технологию производства и компанию ASML. Как один из авторов той программы в Комиссии по ИИ, я думал, что это даст нам фору в пять-десять лет. И снова ошибся.
Сейчас похоже, что Китай отстаёт от нас всего на полгода – судя по результату DeepSeek V4. Китайские инженеры очень умны, работают невероятно много и даже при урезанных ресурсах нас догнали.
Их программа по ИИ отличается от нашей. Их цель – встроить ИИ во всё, в рамках их законов, включая драконовские нормы о свободе слова. И в Китае ИИ пользуется огромной поддержкой, тогда как в США сейчас политически – огромное неприятие. Один из способов понять ИИ такой: нужна очень большая страна, где есть деньги, креативность, железо, софт, своя аудитория и способ на этом зарабатывать. У Китая есть всё. Если бы Европа когда-нибудь действовала как единая страна, она бы потянула, но она так не делает. Индия – возможный вариант. Большинство остальных стран попросту не дотягивают.
Алан Блайндер: Пишут, что Китай идёт в закрытый код, а мы – в открытый.
Эрик Шмидт: Всё наоборот. И, по-моему, мы на неправильной стороне. Топовые американские модели делают коммерческие компании – с юристами, акционерами и сотнями миллиардов долларов на кону, – поэтому они держат веса и софт закрытыми. Их не одолжить, к ним не подобраться.
Вся отрасль, частью которой я был – а зародилась она здесь, в Принстоне, – стояла на противоположном принципе: открытый код. Мы пишем софт и отдаём его всем. Юристы охали: "Вы раздаёте свою интеллектуальную собственность?" Да. Хочешь идти быстро – иди один; хочешь идти далеко – иди с командой. Ты выкладываешь софт, и тысячи людей его усиливают. Сама Google построена на архитектурах с открытым кодом.
Китай, страна жёсткого регулирования, решил сделать ровно наоборот. Все его топовые модели – с открытыми весами и открытым кодом: бери код и числа и делай с ними что хочешь. У меня в Калифорнии есть стартапы, где работают носители китайского, и они предпочитают китайские модели – те хорошо работают и при этом бесплатны.
Большинство ИИ-моделей в мире будут китайскими. Знаете почему? Потому что они будут бесплатными. Всё не так уж сложно.
Один состоятельный знакомый рассказал мне за ужином, что собрать на американской модели персональную ленту новостей с политическим уклоном, чисто для развлечения, обошлось бы ему в полмиллиона долларов в год. Поэтому он переключился на китайскую модель, чтобы дёшево читать американские новости. Это реальность, и конкуренция будет очень жёсткой. Хочу прямо сказать всем здесь: мы эту конкуренцию не выдерживаем и глобально их не обыгрываем. Они вкладываются в науку, технологии и инновации с таким темпом, чтобы обогнать Америку.
Когда дата-центры станут военными целями
Эрик Шмидт: Задумайтесь о конфликте. Америка вечно оказывается на пороге какой-нибудь войны – вот мы готовимся из-за Тайваня. Вот мысленный эксперимент. Есть такое понятие – сверхразум, точка, в которой система умнее всех нас вместе взятых. Многие в моей отрасли считают, что это произойдёт в пределах десяти лет; на самом деле никто не знает. Представьте, что одна сторона добралась туда первой – и в рамках этого сверхразума нашла против Америки такой вектор атаки, который мы сейчас и вообразить не можем. Для нас верно обратное.
Так что если вам важна национальная безопасность – вкладывайтесь в это. Если вам важно социальное благополучие – вкладывайтесь. Если вам важен экономический рост – вкладывайтесь тем более.
Алан Блайндер: Всё это в конечном счёте держится на электричестве. Не станет ли уязвимостью именно энергосеть? Ведь не нужно посылать самолёты с бомбами.
Эрик Шмидт: В прошлом году Китай построил 130 гигаватт возобновляемой энергетики. Напомню, Америке нужно около 100 гигаватт в период до 2030 года. У Китая они уже есть, и, по оценкам, ещё гигаватт двадцать лежит просто про запас. Если предположить, что дата-центры останутся такими же громадными, они становятся военными целями. Я написал работу – это влияние Киссинджера – о том, что происходит, когда мы крепнем, и Китай крепнет. Наступает момент, когда одна из сторон может решиться на упреждающий удар. Не разумнее ли притормозить конкурента, разбомбив его дата-центры?
Как воспитанные выпускники Принстона, мы предложили вариант получше: дать противнику рубильник, чтобы ему не нужно было бомбить дата-центр – достаточно его выключить. Все сказали, что глупее идеи в жизни не слышали.
Но если эти дата-центры критичны для национальной безопасности, придётся придумать стратегию сдерживания. В этом смысле всё похоже на ядерное оружие. И важно помнить, что взаимно гарантированное уничтожение ни разу по-настоящему не проверяли. Мы не знаем, что будет, если случится третья ядерная бомбардировка любого рода – первые две устроили США. Мы играем с невероятно мощными вещами. Это не детская забава.
Мы давно знали, что первое, что эти модели смогут делать хорошо, – это кибератаки, потому что кто умеет писать хороший софт, тот умеет писать и хорошие кибератаки. Когда пару месяцев назад вышла модель Anthropic для кибератак, у компании хватило здравого смысла выпустить её всего примерно для 40 компаний и правительства США. Абсурд в том, что случилось это в разгар публичной схватки Anthropic с Пентагоном и Белым домом – компанию забанили, хотя её инструменты критически нужны АНБ. Это уладится, потому что в конце концов им придётся работать вместе. Но моя оценка такая: эти инструменты дают перевес атаке – с атакой победить вероятнее, чем с обороной, – так что нам нужна и сильная атака, и сильная оборона.
Офисный труд под удар попадёт первым, роботы – позже
Алан Блайндер: Перейдём к тому, чего боятся очень многие, – к потере работы.
Эрик Шмидт: Я этого боюсь, но не сейчас. Прямо сейчас технология вытесняет низовые позиции в клиентской поддержке и начальные позиции в разработке софта, и для этих людей это тяжёлый удар. Массового эффекта на офисных работников мы пока не видели. Он придёт в ближайшие пять лет. Мой знакомый, который руководит Cloudflare, – а компания растёт на 30 процентов в год – только что сократил 20 процентов штата, объяснив это тем, что целые категории сотрудников ему больше не нужны. Не продажи и не инженеры, а многие из тех, кто на обслуживающих ролях.
Это первая технология, которая по-настоящему угрожает офисному труду. А поскольку офисные работники прекрасно пишут, они про это и пишут целыми днями.
Две трети рабочих мест в Америке завязаны на физический труд человека – нужны руки, присутствие, телесное усилие. Пока роботы по-настоящему не работают, последствия будут управляемыми. Боюсь я того, что лет через десять роботическая революция, которая идёт куда медленнее софта, начнёт вытеснять и эти места. Тогда у нас будет вагон проблем. В Китае уже есть компания Unitree, которая делает робота R1 – я заказал такого за 5000 долларов. Туп он как пробка, ему нужен нормальный мозг, но со временем это поправимо. Вот это и есть настоящий повод для тревоги.
Алан Блайндер: Оптимистичный ответ, ещё со времён луддитов, такой: новая технология уничтожает часть рабочих мест, но создаёт много новых. Среди богатых стран Соединённые Штаты чуть ли не хуже всех управляют таким переходом – переобучением работников, поддержкой их, пока они без работы.
Эрик Шмидт: Контрдовод в том, что жёсткость американского рынка труда заодно быстрее заталкивает людей в новые роли, и отчасти поэтому американская производительность выше европейской. А что я думаю на самом деле? Есть одна работа – и вы экономист, так что поверю на слово, – где утверждается, что не существует экономической теории для экономик, которые удваиваются каждый год. Эта группа вывела математику, по которой, если заменить весь труд на ИИ или роботов, экономику можно удваивать ежегодно. Я счёл это крайне маловероятным. Но давайте прокрутим: все вдвое богаче, потом ещё вдвое. Вы были бы рады, если бы все здесь стали так же богаты, как Катар? Вы были бы счастливее.
Аргумент акселерационистов в том, что мы устраняем дефицит. Вся история и вся экономика, по сути, про дефицит. Что будет, если снять эти ограничения? Никто не знает.
Кому достанутся выгоды
Алан Блайндер: Мало кто сомневается, что всё идёт именно в ту сторону, о которой вы говорите. Но есть вопрос, кому принадлежат ресурсы. Поровну их не распределят, а значит, будут те, кто останется за бортом. Резонный ответ – что общество станет таким богатым, что сможет о них позаботиться. Но эта страна не очень-то на это способна, отсюда и тревога.
Эрик Шмидт: Понимаю. По сути, это политическое решение каждой страны. Самый вероятный сценарий: всё меньшее число людей – всё ещё большое в абсолютных цифрах – забирает себе всё большую долю американской экономики благодаря этой технологии. Посмотрите на рынок сегодня: вся главная стоимость сосредоточена в технологическом секторе, а биржа росла два года подряд в основном за счёт ведущих техкомпаний.
Обществу вредно иметь настолько перекошенный коэффициент Джини – показатель неравенства доходов. Но из этого не следует, что низы остаются бедными. Есть масса свидетельств, что благодаря интернету очень бедные люди становились чуть менее бедными – за счёт более широких рынков и доступа к знаниям. Возможно, бедные станут жить лучше, а богатые – намного лучше. Это политическое решение, и действовать тут нужно на опережение.
Алан Блайндер: Одни технологии ведут к структуре "победитель забирает всё", другие – нет. К какой относится эта?
Эрик Шмидт: Я долго думал, что крупных ИИ-компаний будет всего около десяти – четыре-пять в США, две-три в Китае и горстка в остальном мире, – потому что капитальные затраты тут огромные. Похоже, это примерно так и есть. Но под ними выстроится пирамида куда более дешёвых и менее мощных вариантов. Большинство тех, с кем я говорю, считают, что подавляющая часть ИИ, с которым вы столкнётесь в будущей жизни, придёт вовсе не от самых больших моделей – он будет вшит в ваш быт, а вы и не заметите, что он там есть. Вы часто думаете об операционной системе у себя в часах? Сто лет назад люди боялись электрификации – дома горели, случались пожары от проводки. Сегодня вы об этом не думаете. Общество с такими вещами разбирается. С нами всё будет хорошо, но дойти до этого надо.
Вопросы из зала: катастрофа, сознание и Россия
Вопрос из зала: Доведут ли нас до общего искусственного интеллекта (AGI) большие языковые модели, которые по своей конструкции – всего лишь предсказатели следующего слова? И какова ваша вероятность катастрофы, P(doom)?
Эрик Шмидт: Насчёт вероятности катастрофы – я не поклонник всей этой затеи и в неё не верю. По первому вопросу есть две школы. Те, кто строит большие языковые модели, считают, что предсказания следующего слова хватит. Я лично считаю, что нет, по той же причине, которую я уже описал: есть целый пласт знания, которое вы носите в себе просто потому, что вы думающий человек и гражданин мира, – и у этих систем его нет и не появится, пока вы сами им не расскажете.
Вопрос из зала: Станет ли ИИ когда-нибудь настолько развитым, что будет неотличим от сознания?
Эрик Шмидт: Я в лагере "нет". Я встречался с группой нейробиологов в Принстоне и спросил, как возникает сознание. Их ответ, если я их не перевираю, такой: когда в биологическом мозге есть достаточно разные системы, которые вынуждены достаточно плотно взаимодействовать, сознание словно бы проявляется само – из потребности осознавать происходящее. Думаю ли я, что то же случится с этими машинами? Нет – потому что они не биологические. Но я могу ошибаться.
Вопрос из зала: Какую политику вы предложили бы лидерам, чтобы подготовиться к потере офисных рабочих мест и не допустить той реакции, которую мы видели после вывода рабочих мест "синих воротничков" в Китай?
Эрик Шмидт: Во-первых, подготовить молодёжь. Самый простой рецепт – обязательный курс для первокурсников в каждом университете. Нас заставляли сдавать тест на туберкулёз и тест по плаванию; по-моему, должен быть и тест на работу с LLM, потому что эти системы будут опосредовать каждую сторону жизни сегодняшнего 18-летнего. Во-вторых, помочь людям увидеть, как эти инструменты позволяют больше зарабатывать на работе – вчера за ужином один предприниматель рассказал, что производительность на человека у них настолько высока, что они теперь нанимают больше людей. Но я ухожу от тяжёлого вопроса: а что с теми, кто не способен ни на первое, ни на второе? Если посмотреть на историю луддитов, они теряют работу, и это становится политической проблемой.
Я не пытаюсь нагнетать, я пытаюсь быть честным. Когда такие волны прокатываются по обществу, опыт показывает: они идут гораздо быстрее, чем общество к ним готово. Государство должно быть к этому готово.
Вопрос из зала: Соцсети создали петлю обратной связи из раздутого возмущения. ИИ умеет доказывать теоремы – но он же способен использовать своё владение языком, чтобы исподтишка что-то людям рекламировать и менять их мышление. Это ловушка?
Эрик Шмидт: Любая технология двойного назначения – и во благо, и во вред. Нет сомнений, что будь я по-настоящему злым, я мог бы этими инструментами полностью манипулировать обществом. На одной из первых демонстраций безопасности – и лидер здесь, как ни странно, Британия, а не США – исследователи создали набор фальшивых профилей, заполнили ими соцсети и оставили их бездействовать, а потом в скоординированный момент вбросили нечто, про что точно знали: это раздуют. Я называю это проблемой двойного зла: если у меня есть софт, который всё усиливает, я могу написать другой софт, который вложит в него нужное мне сообщение.
Соцсети уверяют, что у них хорошая защита от этого. Доказательств обратного хватает. Техническая задача – не дать мне зайти внутрь под видом иностранного агента, тех же русских. Русские давно пытаются влиять на наши выборы, и сделали бы они это именно так.
Вопрос из зала: Как финансовые компании будут балансировать между алгоритмическим моделированием и человеческой интуицией?
Эрик Шмидт: Мне кажется, всю революцию количественных стратегий можно перевести на ИИ, и куча хедж-фондов именно это и строит. У меня есть команда, которая торгует акциями по сигналам, и поразительно вот что: чтобы собрать торговую платформу, нужно всего человек десять, потому что они целыми днями сидят в Claude Code. На последней встрече они сказали мне, что сидят "в карцере Claude Code" – у них с утра кончились токены, и они ждут пяти вечера, когда дадут новые.
Подавляющая часть инвестиций станет автоматизированной. Это не значит, что продавцы или владельцы потеряют работу – но многих из тех, кто торгует на чутье, почти наверняка заменит компьютер с более глубоким чутьём на куда более широком поле вариантов.
Мы вообще-то пробовали это в Google много лет назад и решили, и правильно, не делать – потому что, чтобы начать торговать, компании пришлось бы зарегистрироваться как трейдер. Над этим работают как минимум десять лет, и оно на подходе.
