В заключительном эпизоде серии о советских экономических мыслителях историк Адам Туз и журналист Кэмерон Абади разбирают фигуру Иосифа Сталина — не как теоретика, но как архитектора беспрецедентного проекта принудительной и кровавой модернизации. Разговор охватывает противостояние «социализма в одной стране» и троцкистской перманентной революции, экономическую логику коллективизации и Голодомора, а также связь форсированной индустриализации с выживанием СССР во Второй мировой войне.
Туз убедительно показывает, почему сталинская модель — при всей её чудовищной цене — стала матрицей для догоняющего развития от Китая до Восточной Европы. Отдельный фокус — на Большом терроре и его парадоксальной роли в формировании нового советского управленческого класса.
Кэмерон Абади: Привет и добро пожаловать в Ones and Tooze, экономический подкаст Foreign Policy. Каждую неделю мы берём пару цифр и пытаемся с их помощью объяснить мир. Я Кэмерон Абади, заместитель редактора FP, с вами из Берлина. Со мной, как всегда, экономический обозреватель FP и профессор Колумбийского университета Адам Туз — на этой неделе из Нью-Йорка. Привет, Адам.
Адам Туз: Привет, Кэм.
Кэмерон Абади: Итак, на этой неделе мы завершаем мини-сериал о советских экономических мыслителях. Кто пропустил предыдущие выпуски — можете найти их на своих подкаст-платформах. Там есть эпизоды о Владимире Ленине, Розе Люксембург, Льве Троцком. На этой неделе мы заканчиваем фигурой, замыкающей этот ряд, — Иосифом Сталиным. Тут, безусловно, есть что обсудить. И, как обычно, я собирался начать с вопроса, который мы традиционно задаём в нашей серии о неортодоксальных экономистах: как биография Сталина могла повлиять на его экономические взгляды? Но пока я читал о Сталине, возник другой, более предварительный вопрос. Правильно ли вообще называть Сталина мыслителем? Интересовался ли он экономикой так же, как предыдущие герои — теоретики вроде Троцкого и Ленина, для которых теоретическое осмысление экономики было явной частью жизни? Был ли Сталин им аналогичен, или он скорее прагматично сплавлял экономику с политикой? Не категориальная ли это ошибка? Можно ли вообще считать Сталина неортодоксальным мыслителем?
Адам Туз: В этом вопросе очень много всего. Вокруг личности Сталина масса клише. Очевидно, он был человеком невероятно жестоким и мстительным. Думаю, он совсем не похож на Гитлера, с которым его часто сравнивают. В характере Сталина было нечто истинно хладнокровное, тогда как Гитлер был фигурой куда более сентиментальной. Сталин вовсе не был экономистом. В отличие от Ленина или особенно Люксембург с её докторской степенью, которые реально бились над академической экономикой, Сталин был человеком, вынужденным думать об экономике. Делал он это весьма структурированно, но теоретиком в этом смысле не был. В партии над ним посмеивались — порой себе на беду — как над человеком, не дотягивающим до высокого уровня теоретической дискуссии.
Так что на этом уровне: не экономист, опасный человек, не мыслитель масштаба Троцкого, Ленина или Люксембург. Но это задаёт невероятно высокую планку. Сталин — это ещё и показатель того, как низко мы пали. Сталин-головорез, администратор, «бледная моль» — его интеллектуальная продуктивность по сравнению с любым современным политиком просто ошеломляет. Он читал сотни страниц каждый день, и мы знаем, что он действительно читал, потому что делал пометки. Пометки, может, и грубоватые, но его любимой темой разговоров — когда он не составлял расстрельные списки и не занимался партийными интригами — были прочитанные книги. В его личной библиотеке было 20 000 томов. Письмо и размышления были частью его метаболизма как человека и политического деятеля.
Так что да, он не Ленин, не Люксембург и не Троцкий — не икона интеллектуального радикализма и не истинно оригинальный теоретик. Но он политическое животное иного рода, чем те, к которым мы привыкли. И он как бы плывёт… в нашу эпоху ИИ я невольно думаю о Сталине как о чём-то слегка алгоритмическом. Он тратил массу времени на поглощение информации, её синтез и определение главных течений, которым стоит следовать. Но почему он важен и почему важны его мысли: большевистская партия, Коммунистическая партия в 20-е годы находится в состоянии нестабильности. Мы поговорим о расколах чуть позже. Но истинно оригинальное, что исходит от Сталина и его фракции — а он абсолютно чётко формулирует этот проект — нам сейчас, оглядываясь назад, кажется настолько привычным, что легко недооценить, насколько это было радикально.
Если Ленин, Троцкий, Люксембург выводят марксизм из XIX века — эпохи королевы Виктории, Всемирной выставки и революции 1848 года, времени Маркса и Энгельса — и превращают его в глобальную политику XX века, то Сталин в Советском Союзе 20–30-х годов превращает идеологию компартии в жёсткую ДНК национальной модернизации, политики догоняющего развития, что теперь кажется нам знакомым. Можно сказать, что это предвосхитили Гамильтон и Лист — националистические мыслители XIX века, — но никто не делал этого так, как Советский Союз. И с такими радикальными амбициями социальной трансформации.
Сталин действительно настоящий — надо признать — теоретик второй фазы советской революции. Единственные, кто стоит с ним в одном ряду, — лидеры крестьянских революционных проектов: Мао Цзэдун и Хо Ши Мин в Восточной и Юго-Восточной Азии. Они добавят четвёртое поколение марксистского революционного проекта. Но это видение полной экономической и социальной трансформации в одной гигантской стране — мы ещё поговорим о социализме в одной стране — и колоссальные темпы изменений, темпы роста, которые даже по заниженным, пессимистичным западным оценкам составляли 5–6% в год в крупных секторах советской экономики… Перемещение десятков миллионов людей — более или менее принудительное, в более или менее принудительных условиях — за срок меньше одного поколения, за 10–15 лет, из деревни в город, чтобы буквально выковать новое общество из ничего… Мы видели повторение этого снова и снова — даже на Западе, в Западной Европе в 50-е и 60-е, или сейчас в Восточной Азии и Китае, наиболее впечатляюще за последнее поколение. Но Советский Союз — архетип этого процесса. Впервые в истории. Этого не было в планах Маркса и Энгельса в XIX веке. Этого не было даже в планах Троцкого, Ленина или Люксембург за 10–15 лет до этого. Вот экстремальный радикализм Сталина, который ставит его, я думаю, в один ряд с Дэн Сяопином и Си Цзиньпином нынешнего момента. Они не культурные радикалы, не переосмысляют наше отношение к искусству и культуре, как это делал Троцкий, и не взрывают наше понимание мира, как Ленин и Люксембург. Но с точки зрения того, что они делают с властью и как это материально преображает мир, они задают радикально новые стандарты. И Сталин — первая фигура, которая это делает. Так что он действительно заслуживает внимания. Термин «неортодоксальный» даже близко не описывает это видение экономических изменений. Потому что это революция сверху, посредством партии и её аппарата принуждения, распространённая повсюду в гигантском обществе за время жизни менее одного поколения.
Кэмерон Абади: Давайте перейдём к фракционным разногласиям того времени, когда Сталин брал власть. В прошлом выпуске мы довольно подробно говорили о Льве Троцком и его концепции «перманентной революции» — что это значит, как он теоретизировал эту идею и её необходимость. У Сталина была концепция, которую он явно противопоставлял этому, если я правильно понимаю, — «социализм в одной стране», о которой вы только что упоминали. Что именно он отвергал в мыслях Троцкого и что противопоставлял им? Мне кажется, он предлагал некую идею советской экономической автаркии. Правильно ли я понимаю?
Адам Туз: Отлично, что мы обсуждаем это в рамках серии, потому что очевидное противопоставление — это концепция перманентной революции, та невероятно радикальная идея, которую я пытался ухватить в эпизоде о Троцком. Помните ту необычайную фразу Троцкого о том, что революция — это «бивуачная жизнь»: постоянное, кочевое, бездомное, временное существование. И я думаю, лучший способ понять шок — а это действительно шок — и радикальность позиции Сталина — это сказать этому «нет». Блестящая биография Сталина, написанная Исааком Дойчером (он же великий биограф Троцкого), описывает настроение в Советском Союзе в 1920-е годы как смесь гордости, истощения и самоуспокоенности. Они совершают революцию в 17-м, пробиваются через гражданскую войну, проходят через ужас войны и последовавший за ней голод. Они стабилизируются. Потом умирает Ленин. И вопрос: что дальше? А сторонники перманентной революции, эти троцкисты, говорят: больше неустанной борьбы, навсегда! Товарищи, мы только начали, это лишь начало! Более того, ничто из того, что мы здесь делаем, не имеет смысла, не будет стабильным и не сможет существовать в долгосрочной перспективе, если мы не совершим революцию в развитом мире, если мы не начнём говорить о революции в Азии тоже. Ничего здесь нельзя принимать как должное. Просто этот неустанный, нарастающий напор.
Позиция Сталина такова: эй, послушайте. Мы контролируем шестую часть планеты. Здесь 160 с лишним миллионов человек. Мы что-то сделали. Мы стабилизировались. Хватит говорить мне, что нам нужно постоянно будоражить мир, чтобы сохранить нашу позицию здесь. Нет, мы можем сохранить нашу позицию в Советском Союзе, мы можем защитить Советский Союз. Это связано ещё и с довольно оптимистичной оценкой стабильности Запада. Они полагали, что раз Запад стабилизируется, они смогут заключать с ним сделки, а значит, им не придётся постоянно беспокоиться о контрреволюционных мобилизациях западных ресурсов в стиле «Иран-контрас» для свержения большевиков.
И предложение Сталина — и опять же, нужно мыслить исторически — состоит в том, что русские учили марксизм. Ленин, Люксембург, Троцкий без устали, до банальности твердили, что революция должна быть глобальной. И тут приходит кто-то и говорит: «Нет, на самом деле мы можем просто сделать это здесь. И это действительно мощная вещь, которую мы создали. Она наша, и мы её сделали. Нигде больше этого не случилось. И разве мы не упускаем очевидное — что нам следует делать это здесь?»
Означает ли это автаркию? Автаркия — это идея экономической самодостаточности, которая была вброшена в дебаты в 20-е и 30-е годы, потому что фашисты ею увлекались и много о ней говорили. Это категорически не означает автаркию. Но это означает, что мы не позволим втянуть советскую экономику стихийно в глобальные торговые и финансовые отношения. Мы не будем проводить принципиальное открытие и реформы, как это сделает Дэн Сяопин в Китае в 80-е. Мы не откроем шлюзы для внешнего влияния. Мы будем этим управлять.
И в итоге они выстраивают чрезвычайно мощные двусторонние отношения с Веймарской республикой, с Германией — новым немецким государством, созданным после их революции 1918–1919 годов (той самой, которая унесла жизнь Розы Люксембург и считается большим разочарованием революционной политики 20-х). Потому что если революции не будет в Британии — а после провала Всеобщей стачки в 26-м её там не будет — и в Германии её тоже не будет, и вы не сможете добраться до Германии, потому что Красную Армию Троцкого остановили в Польше в 1920-м… то идея о том, что решением для развития СССР как «социализма в одной стране» может стать интенсивная двусторонняя сделка с Веймарской республикой, — это наслоение ересей. Идея проста: разделение труда. Советский Союз будет развивать сельское хозяйство, сырьё, нефть и обменивать это на уникально ценную и высокотехнологичную продукцию немецкого машиностроения. И это имеет огромное значение для обеих сторон. СССР — безусловно крупнейший рынок для немецкого машиностроения в конце 20-х и начале 30-х. Это подкреплено немецким экспортным кредитом — немецкое правительство поддерживает эту торговлю. А очень большая доля экспорта русского зерна и другого сырья идёт в Германию в обмен. Так что это больше похоже на сбалансированную или управляемую торговлю, чем на автаркию. И это очень политически чувствительно, потому что Советы продолжают экспортировать зерно в Германию, даже когда их собственная сельскохозяйственная система ввергнута в абсолютный кризис коллективизацией. Неправда, что русские крестьяне — и украинские крестьяне в частности — массово голодают из-за экспорта в Германию, но очевидно, что советский режим отдаёт высокий приоритет всему, что приносит твёрдую валюту. И в частности, чего они действительно хотят, — это машиностроительное оборудование для индустриализации в обмен.
Кэмерон Абади: Давайте взглянем подробнее на один аспект этой политики, который подпадает под общую стратегию, — на кампанию коллективизации, которую Сталин проводил в конце 20-х и начале 30-х годов, о которой вы упоминали. Мне любопытно, какова была реальная экономическая логика этой политики. Это была попытка консолидировать частные хозяйства в крупные государственные коллективы. И, похоже, это привело ко всевозможным провалам, или, по крайней мере, сопровождалось жестокими репрессиями и, как известно, голодом и миллионами смертей. Это бесспорный факт. Но мне интересно, не было ли это полной случайностью. Другими словами, подразумевала ли политика Сталина, в рамках которой он объявил своего рода «ликвидацию кулачества как класса», изначально некую логику истребления? То есть было ли у Сталина понимание экономического развития в том духе, который вы описывали, требующее разрушения частей социальной структуры? Даже если это не было обязательным, принимал ли он просто как данность потенциально неограниченные человеческие жертвы ради политических и экономических целей?
Адам Туз: Уверен, мы ещё вернёмся к вопросу насилия, потому что он проходит красной нитью через всю серию, и не стоит недооценивать элемент насилия в мышлении Ленина и особенно Троцкого. Потому что есть старый левый приём: мол, русский эксперимент был предан Сталиным, а на самом деле большевистская революция была более гуманной, более демократичной, и только когда русский Сталин — или грузино-русский Сталин — берёт верх, варварство России захлёстывает эмансипационную логику большевизма. Эрик Хобсбаум, например, отчасти виновен в этом. Мы не должны принимать подобную апологетику.
Но мы также должны понимать проект коллективизации как часть давней дискуссии в глобальной левой мысли о месте крестьянства. Мы видели, как Ленин развивал теорию союза с русским крестьянством — не со всем крестьянством, потому что он считал, что оно становится капиталистическим, а значит, крестьян можно разделить на бедных, фактически пролетарских крестьян (хотя они и не рабочие в заводском смысле, но обездолены и эксплуатируемы богатыми крестьянами). Идея в том, что вы раскалываете деревню, объединяете бедных крестьян с рабочим классом — и это ваш революционный агент.
С более управленческой, экономической точки зрения другой способ взглянуть на аграрный вопрос — вы видите это у Каутского — это: а что насчёт капитализма в деревне? Какое будущее мы для него видим? И ответ почти во всех этих размышлениях — укрупнение масштаба. Крупные фермы. Если смотреть на Северную Америку — этот идеальный переселенческо-колониальный рай крупного фермерства — видна не обязательно более высокая урожайность на акр или гектар, но гораздо более высокая производительность на одного фермера в США, потому что на каждого фермера приходится очень много земли. А проблема европейского и большей части азиатского сельского хозяйства — слишком много людей на фермах. И поэтому с начала 1900-х годов, всерьёз задумываясь о мировой революции и о том, как она будет выглядеть, они начинают думать о модернизации сельского хозяйства через укрупнение хозяйств.
И затем нужно добавить ещё пару элементов. Первый эффект Русской революции — великое, что она дала большинству русских, более 80% которых были крестьянами в 1917 году, — это то, что они фактически забрали землю у помещиков. Изгнали, часто убили аристократов и дворян. В ходе низового передела земли они провели не коллективизацию, а земельную реформу, перераспределение. В результате Советский Союз перешёл от 16 миллионов хозяйств к 25–26 миллионам к началу 1920-х. И это, конечно, вопрос власти. Это скрывается за твоим вопросом, Кэм. Одно дело иметь революционный проект, который говорит: мы объединимся с беднейшими крестьянами. Но если вы на самом деле даёте большему числу крестьян больше земли, то меньше из них остаются бедными, больше из них становятся землевладельцами. И тогда развивается борьба за власть — борьба крестьян-землевладельцев против радикальных политиков.
Но это также экономическая борьба между деревней, которая продаёт сельскохозяйственную продукцию — либо на внутренние городские рынки (самим фермерам столько не нужно), либо на экспорт. И по мере того как их хозяйства становятся всё меньше, всё меньше русских крестьян заинтересованы в экспорте. Вопрос становится всё более острым: они просто уходят в самообеспечение и кормят себя или свою деревню, или всё ещё готовы продавать зерно городу?
Вы видите, как все эти слои накладываются друг на друга. И кризис начала 1920-х, который потряс большевистский режим и определил биографии и политику всех этих людей, был кризисом гражданской войны, внешней интервенции. Но он также вполне обоснованно понимался как экономический коллапс, в котором деревня, получившая всю землю аристократов, в общем-то решила, что ей не очень интересно вести дела с городами. Особенно если вы живёте в мире гиперинфляции, где деньги ничего не стоят. Вы берёте своё ценное зерно, продаёте его за фальшивые бумажные рубли и ничего не можете на них купить, потому что промышленность и города разваливаются из-за революции и гражданской войны, и покупать нечего. В итоге — голод в городах, именно там, откуда должна исходить революция. Вы начинаете видеть, насколько запутанна эта проблема.
Решение в виде Новой экономической политики, принятой с 21-го года, было такое: ладно, нам нужно отступить. Вернуться к основам. Как заставить людей в деревне продавать что-то городу? Нужно дать им валюту, в которой они могут это делать. Так что они фактически создают обеспеченную золотом валюту для СССР. Нужны рынки. И нужно перейти от продразвёрстки — когда Троцкий, Сталин и их люди ехали в деревню и просто отбирали зерно — к денежной системе налогообложения или какой-то контролируемой системе сбыта, где крестьяне обязаны сдавать определённое количество за определённую цену.
Это стабилизация 20-х. И именно об этом вся политика после смерти Ленина. Два больших вопроса: внешняя политика (социализм в одной стране) и вопрос, что делать с деревней, где живёт подавляющее большинство людей, наделённых властью революцией, которую вы совершили. В каком-то смысле вы делаете свою радикальную культурную городскую революцию в городах — вся эта культура, которую все любят, идёте в MoMA в Нью-Йорке и видите всё это советское искусство 20-х — это делается в городах. А тем временем в деревне знаменитые кулаки, зажиточные крестьяне, наслаждаются рыночной экономикой благодаря революции, которую совершили Ленин, Троцкий, Сталин и остальные. Как выбраться из этого тупика?
Это становится всё более насущным, когда вы смотрите на рынок зерна и думаете: чёрт, мы не получаем столько зерна, сколько хотели бы для форсирования развития социалистической части русского общества. И во-вторых, чем дольше мы это делаем, тем больше эти крестьяне превращаются в крестьян западного типа, и тогда они станут консервативными и будут голосовать против революции. И что же мы натворили?
На протяжении 20-х годов идут споры об установлении цен, чтобы получить товары из деревни в город. Приоритет промышленности — изымать ли больше ресурсов из деревни, чтобы подпитать индустриализацию? Будущее русского общества действительно в городах? Собираетесь ли вы совершить этот большой разрыв? Можете ли вы тем самым повысить производительность ферм, высвободить рабочую силу, высвободить продовольствие, избежать этого тупика?
Идёт огромная фракционная борьба между более или менее радикальными позициями по этому поводу. Бухарин на одной стороне, Троцкий и левое крыло партии на другой. Сталин держится в стороне. А затем в 28-м году делает драматический шаг к приоритету массовой индустриализации. И не просто к коллективизации, а к принудительной коллективизации всей деревни в сроки, определённые пятилетним планом. Вот этот разрыв. Разумеется, это будет насильственно. Все понимают, что это насилие. Все понимают, что логика здесь, в их собственных терминах, — логика классовой войны. Они свято верят, что существует класс кулаков, который противостоит революции и попытается выбить уступки. И когда они объявляют эту политику, значительная часть крестьянского населения России: во-первых, поскольку всё ещё религиозна, думает, что это, возможно, апокалипсис и конец света — потому что как такое может быть? И во-вторых, реагирует различными видами саботажа и протеста — очевидно, раздутыми в большевистских отчётах, но явно реальными, потому что мы видим это в статистике. Одна из вещей, которую делает крестьянин, если думает, что грядёт конец света и у него вот-вот отберут всё, — режет тягловый скот и съедает его. Но тем самым вы резко подрываете производительность сельского хозяйства.
И тогда вы оказываетесь в ситуации, которая на самом деле является возобновлением гражданской войны. Но на этот раз не против политических врагов большевизма — белых против красных, — а прямой социально-экономической войной, где вы раскалываете огромную массу русского и советского общества. И я не должен говорить только «русского», потому что эта борьба невероятно интенсивна в Центральной Азии, невероятно интенсивна в Украине. Для Украины это становится, как ты спрашивал, поистине национальной катастрофой — это Голодомор, украинский Холокост. И совершенно ясно, что советское руководство сверху донизу… Если ты спросишь меня, ставили ли они целью намеренно уморить миллионы людей голодом? Я не думаю, что разумный ответ — «да». Если спросить, были ли они готовы довести то, что они понимали как политическую борьбу, до предела и абсолютно допустить смерть миллионов людей при необходимости? И усугубить это раскулачиванием — когда политически мотивированные комиссары шли в деревни, выискивали богатых землевладельцев и говорили: «Так, в ГУЛАГ», сотнями тысяч, а в конечном итоге миллионами? Безусловно.
Они бы хотели, чтобы всё прошло более гладко. Но столкнувшись с сопротивлением, они усилили принуждение. Является ли это проектом государственного строительства и консолидации? Безусловно. Хотят ли они укрепить контроль Советского Союза и преимущественно русскоязычной партии над Украиной? Конечно. То же самое в Центральной Азии. Так что это действительно насильственный процесс государственного строительства.
И с точки зрения режима это работает. Я имею в виду не то, что это сразу приводит к огромным скачкам производительности. Конечно, нет. Это ведёт к хаосу, массовой гибели, дезинтеграции. Но к середине 30-х годов отношения между деревней и городами восстановлены. Производительность на приемлемом уровне. И, что особенно важно, когда приходит большое испытание для советского режима — а советский режим нужно понимать как сформированный перспективой войны — они способны, даже во время Второй мировой войны, под самым жёстким давлением немецкого вторжения и самой жестокой сухопутной войны, которую когда-либо видел мир, сохранять контроль над деревней так, чтобы продолжать кормить советские города. На тот момент это в основном Россия, потому что немцы захватывают большую часть нерусской западной части СССР. Политическая логика — это не экономическая логика в первую очередь — но если уроком первой революции 1917 года было то, что если вы не контролируете отношения между городом и деревней, вы столкнётесь с потрясениями, потому что города будут голодать (что и свергло царя)… то в 40-е годы сталинский режим демонстрирует, что коллективизация — которая впервые за всю долгую историю оседлой цивилизации с начала неолита установила государственную власть над крестьянами так, как советский режим установил её с коллективизации, — стала важнейшим метаболическим ядром выживания и успеха советского режима во Второй мировой войне.
Кэмерон Абади: Да, это действительно кажется новаторским подходом к экономическим вопросам. И таким, который…
Адам Туз: И ультранасильственным. Давайте будем честны. Это был великий порог власти. С тех пор как существуют крестьяне и землевладельцы, это был центральный вопрос: можете ли вы утвердить власть на территории, реально над всей территорией? И у них есть комиссары в каждой деревне. Буквально в каждой. Есть машинно-тракторная станция, есть партийный контроль. Это беспрецедентно.
Кэмерон Абади: Да, я имею в виду само отношение к обществу: видеть его как нечто податливое, а не как ограничение, с которым нужно работать…
Адам Туз: Скорее как поле битвы. Есть сопротивление. Так что оно не бесконечно податливо. Вы не можете просто сесть у доски и нарисовать схему. Но вы можете… Великий историк СССР Моше Левин, сам еврей, переживший Вторую мировую войну в Советском Союзе, использовал фразу «зыбучее общество». Общество, которое было доведено до вязкого, текучего состояния, как песок.
Кэмерон Абади: Как вы упомянули, эта коллективизация была частью более широкой кампании индустриализации, которую проводил Сталин, параллельно делая упор на создание тяжёлой промышленности — особенно угольной, сталелитейной и электроэнергетики. Это тоже повлекло за собой огромные человеческие страдания, но, очевидно, привело к большому росту промышленных мощностей. И всё это происходило в контексте, как вы упомянули, надвигающейся Второй мировой войны. Мне любопытно: если оглянуться назад, была ли эта индустриализация единственным способом обеспечить выживание Советского Союза в этом контексте? И в то же время, в более длительной перспективе, не внесла ли эта индустриализация постоянные искажения в советскую экономику, которые в конечном счёте обрекли её на провал — что мы, очевидно, тоже исторически наблюдали?
Адам Туз: Да, это вытекающий вопрос. Можно назвать его тестом 1941 года. Способность Советского Союза выдержать нацистское вторжение — крупнейшую военную операцию в истории, немецкое вторжение летом 41-го — и затем эту эпическую войну, подобной которой мы никогда не испытывали на Западе. Это наследие советского проекта. И отрицать это, я думаю, невозможно. Сталин в своей знаменитой речи 1931 года сказал: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние за 10 лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Он видит, что это грядёт. Его суждение о нацистской Германии в 41-м печально известно своей ошибочностью — он отказывается верить, что немцы нападут. Но общая логика советского проекта — и это совершенно другой язык, чем у Ленина, Троцкого или Люксембург. Эта цитата маркирует различие. Ориентир на передовые экономики, идея, что их можно догнать, военное измерение всей логики — это отличительно и ново. Это урок Первой мировой войны. В каком-то смысле большевики, конечно, были зациклены на Германии — все были, японцы тоже — на имперской Германии и её триумфах модерна и индустриализма. И она проигрывает! Проигрывает мировым империям, Франции и Британии, и Соединённым Штатам. И вот с чем сталкивается революционный трансформационный проект. Масштаб советского проекта, как и масштаб нацистского, — это косвенное свидетельство их осознания: «О боже, если вы собираетесь заниматься глобальной силовой политикой в XX веке, ставки очень, очень высоки. Придётся играть по-крупному».
Индустриализация не похожа ни на что, что кто-либо видел раньше. Производство стали увеличивается вчетверо между 28-м и 37-м годами. Сейчас мы пожимаем плечами и говорим: «Ну, посмотрите на Китай». Но Китай — это последователь. Или посмотрите, что произошло в Италии или Германии в «Славное тридцатилетие», в годы экономического чуда 50-х и 60-х. Да, это последователи. А это — первый раз, когда такое случилось. Когда производство стали так умножилось. Инженеры по всему миру, техники, смотрят с благоговением. Советы привлекают экспертов из Германии, из США, из Британии, чтобы понять, как сделать это максимально быстро. Сектор за сектором — одно и то же. Они переходят от производства тракторов общей мощностью в пару тысяч лошадиных сил в конце 1920-х к тому, чтобы стать одним из крупнейших производителей тракторов в мире. Неудивительно, что они становятся крупнейшим, самым успешным производителем танков во время Второй мировой войны — те же производственные линии, которые научились делать тракторы, внезапно становятся производителями танков.
Контрфактуальный вопрос нависает над советской историей очень тяжело. Это как постоянная тень. И я думаю, вместо того чтобы считать ответы людей окончательными — «Ну да, очевидно, они могли пойти другим путём»… Есть большая группа российских экономистов-эмигрантов, которые сделали доклад для Национального бюро экономических исследований около 10 лет назад. Либеральные критики Путина, которые также являются либеральными критиками сталинизма. Они настаивают, что советский режим мог бы просто продолжить модель экономического роста либо НЭПа 20-х годов, либо царизма периода до 1914 года и пришёл бы к чему-то очень похожему. Ладно, хорошо. Они в основном используют неоклассическую модель роста, проецируют туда какие-то темпы роста производительности и говорят: «Окей, это было бы возможно».
Другие придерживаются более скептического взгляда: посмотрите вокруг. Сколько государств совершили скачок от уровня бедности, который преобладал в России в конце XIX века, и уровня аграрной концентрации, который там был, к тому, чтобы стать тяжеловесными глобальными индустриальными державами, способными идти ноздря в ноздрю с нацистской Германией, а затем с Соединёнными Штатами в холодной войне? Сколько? Одно: Япония. Так что, если смотреть не на радикально теоретические модели роста вроде неоклассических упражнений, а на надёжные исторические альтернативы — а уровень развития Японии к концу XIX века во многих отношениях был намного выше российского — если бы вы были большевиками, зачем бы вам рисковать, полагая, что жёсткие, директивные, насильственные механизмы индустриализации — это не тот путь? Здесь есть сильный гипотетизм, который, я думаю, чрезмерен.
Твой вопрос о долгосрочных последствиях опять же нависает над всей этой историей. Здесь есть три разные точки зрения, из которых я больше симпатизирую последним двум. Стандартный взгляд: конечно, это было обречено на провал. Это было принудительно, насильственно, не давало правильных стимулов, не было частной собственности. Как можно ожидать, что такая система будет работать? Всё это правда, за исключением того, что это было правдой всё время! И на протяжении десятилетий это была одна из самых высокоэффективных систем индустриализации в мире. И не только в СССР, но и в Болгарии, Румынии, Венгрии, Восточной Германии. Все эти общества переживают реальную индустриальную городскую модернизацию в период советского влияния. Не навсегда, не на протяжении 50–70 лет, потому что эти режимы рушатся в 80-е. Но на определённый период это работает. Так что абсолютно общее объяснение не очень подходит.
Думаю, умные ответы на твой вопрос, было ли это предопределено к провалу, — это некая комбинация структуры и действия. Существовал способ индустриализма и индустриализации, который выходит на первый план в середине XX века и который довольно хорошо подходит для жёсткой, временами жестокой политики. Если основы индустриализации — это инфраструктура, сталь, уголь, электрификация, урбанизация, массовое образование, эмансипация женщин, больницы — авторитарные режимы могут делать всё это довольно эффективно и делали это постоянно по всему миру. Северная Корея сейчас может делать вещи, которые она не могла делать в 1950-е. И вопрос в том, сможете ли вы поддерживать это, когда, с одной стороны, политическая система вырождается — у вас нет правильной логики отбора элит, — а с другой стороны, меняется технологическая игра?
Я думаю, можно рассматривать Советский Союз 60-х годов как грубую версию для бедной страны того типа индустриализма, который мы видели везде: от Турина в Италии до Бохума в Германии, Шеффилда в Англии и Детройта в США. И везде это было не тем, что мы знаем сейчас. Я достаточно стар, чтобы помнить. Это был грязный, грубый, довольно бедный индустриализм — то, что мы сейчас могли бы назвать индустриализмом развивающихся рынков. И все эти системы впадают в кризис в 70-е. Вопрос в том, кто может перестроиться, каковы затраты и выгоды, и кто платит цену за последующую адаптацию. Мне кажется, это самый эффективный способ думать об этом. Сталинизм своего рода удачно попал в «золотую середину» индустриальной дуги. И всех накрыл кризис с 60-х годов — глобальное перераспределение труда, появление Японии и так далее. Советская система оказалась — хотя везде люди платили цену, вернее, рабочий класс во многих местах платил невероятно высокую цену — относительно менее гибкой перед лицом этого. К этому, возможно, стоит вернуться в рамках отдельного разговора — «экономика Горбачёва».
Кэмерон Абади: Да, это хорошая идея на будущее. Но я также хочу спросить об экономике ещё одного аспекта сталинизма, который неразрывно связан со сталинской эпохой, — о сталинском Терроре. В зависимости от того, как его определять, он охватывает от нескольких лет до нескольких десятилетий правления Сталина. Это была, по сути, политика против подозреваемых инакомыслящих в партии, которая привела к миллионам арестов и смертей, по оценкам. И снова вопрос об экономике или о том, есть ли экономический аспект у этой политики. Были ли чистки способом объяснить некоторые экономические провалы, с которыми сталкивался сталинизм? Или это лучше понимать как способ централизации экономической власти путём устранения потенциальных несогласных, внедрения страха и превращения органов безопасности, которые теперь надзирали за арестами и трудом, в крупного экономического игрока в Советском Союзе? Является ли что-то из этого способом экономического понимания сталинского Террора?
Адам Туз: Да, здесь стоит внести ясность. В ранней истории Советского Союза было пять или шесть крупных фаз массовой гибели людей. Первая — политическое насилие Революции и Гражданской войны, которое начинается всерьёз — это беспощадная гражданская война — и грохочет между 18-м и 21-м годами. Самая первая фаза революции относительно мягкая — они отменили смертную казнь, но всё это пересматривается после 18-го. Затем голод 21–22 годов, который убивает миллионы людей — однозначные числа, 1–2 миллиона. После этого режим стабилизируется.
Следующая великая волна насилия — то, о чём мы говорили минуту назад: коллективизация, которая уносит жизни миллионов. И включает в себя строительство гигантской системы ГУЛАГа, потому что кампания по раскулачиванию — классовая война методами полицейского принуждения — предполагает принудительное перемещение огромных масс населения и их заключение в расширяющуюся лагерную систему.
А затем происходит то, что известно как Большой террор, — это дискретное политическое событие с графиком лихорадочного политического радикализма. Это то, о чём вы видели фильмы: люди ночью в своей квартире в Москве. Часто это вполне современная квартира с телефоном. И тут вы слышите звук фургона снаружи, фургон паркуется. И всё это очень характерно для высокого сталинизма: вы в квартире, в городе, и есть фургон — ничего из этого не было бы правдой 20 лет назад. И вопрос в том, в чью дверь они постучат. Это предшественники КГБ. Внутренняя, политически мотивированная кампания. Она начинается с Каменева и Зиновьева — коалиции, обвиняемой в троцкизме. Это старые партийцы, часть триумвирата, взявшего власть после смерти Ленина. Большой процесс проходит в августе 36-го.
И затем это грохочет с невероятной эскалацией целевых облав полицией. Некоторые из них крайне политически мотивированы, многие — просто полиции даны квоты: арестовать столько-то человек в этом районе. Это продолжается до весны 38-го с процессом над Бухариным — экономистом-сторонником НЭПа и сделки с крестьянами, с которым Сталин временами вступал в союз, потом разрывал, который выживал 10 лет на периферии партии, но затем был втянут. И это показательные процессы, кадры которых видели люди: обвиняемых заставляют делать заведомо ложные признания. Об этом пишет Артур Кёстлер в своих романах или теоретизирует Мерло-Понти. Совершенно не похоже на раскулачивание, хотя антикулацкий элемент в этой кампании есть. Затем массовая гибель военного периода. И после — поздний сталинизм, ещё одна волна чисток. Но они не такого масштаба.
Потому что мы думаем, что полтора миллиона человек были арестованы и 750 000 убиты. Расстрелы выстрелом в затылок в очень многих случаях. Исчезаешь в подвале на Лубянке, кто-то заходит в комнату сзади — и ты мёртв. Это высокий сталинский террор. И его трудно объяснить. Это ставит в тупик: зачем это делать? Артур Кёстлер пишет необычайный экзистенциальный роман, это ставит вопросы перед экзистенциальной философией. Как это могло случиться? Это также момент, когда Троцкий мобилизуется в изгнании, работает Комиссия Дьюи, чтобы расследовать, могут ли обвинения против Троцкого быть правдой. Затрагиваются вопросы истины.
И мотивация. Зачем Сталин это делает? Ведь это бьёт по ядру партии. Не только — они преследуют немцев и «кулаков», людей, которых они назвали бывшими кулаками, потому что после коллективизации кулаков не осталось. Это всегда ставило вопрос о рациональности. Один из возможных правдоподобных ответов — хотя надо сказать, что все они довольно спорные и ревизионистские — заключался в том, что драйвером отчасти был экономический кризис. Поскольку это начинается в 36-м, мы в системе пятилеток, в 36-м происходит сбой в заготовках зерна. Возможно ли, что это помогло спровоцировать волну обвинений? Это не выдержало проверки при внимательном изучении того, что происходило внутри Политбюро. Кажется, всё наоборот. 36-й год — невероятно напряжённый период в мировой политике: Народный фронт, гражданская война в Испании… Нацисты переходят к режиму четырёхлетнего плана. Все видят приближение войны. Япония начинает войну с Китаем. Италия вторглась в Абиссинию. Ситуация накаляется.
И похоже, у Сталина было обратное мнение: пятилетка идёт так хорошо, что люди обязательно попытаются найти способы сорвать успех советского эксперимента. Успех сделал его более параноидальным. И когда вы в такой ситуации, всё плохое, что случается, становится чем-то, что вы можете объяснить «вредительством» — это слово используется постоянно, саботаж со стороны людей внутри системы. Кампания по выполнению плана, конечно, порождает бесконечные разочарования, когда люди не могут выполнить план, и тогда очень легко размахивать дубинкой обвинения в саботаже. Мы думаем, что это работало так.
Но это было разрушительно. Это убрало около 75% руководства советских железных дорог. Знаменитым образом это убрало большую часть командного состава и некоторых из самых инновационных военных мыслителей не только в СССР, но и в мире — всех советских теоретиков танковой войны. Это действительно разрушительная аутофагия, самопожирание. И я думаю, не стоит сводить это к простой экономической истории. Имеет ли это экономическое влияние? Безусловно. Одна из вещей, которую делают эти последовательные волны насилия, — они перелопачивают советское общество, перемещают десятки миллионов людей из деревни в города, а затем в этих чистках устраняют кадр за кадром. Шейла Фицпатрик, блестящий иконоборческий австралийский историк СССР, написала удивительную книгу о социальной мобильности при сталинизме. Потому что сколько бы людей они ни убивали, подавляющее большинство выживает. И по мере устранения этих слоёв открываются возможности для движения вверх. Следствием этого является то, что, как и в Китае сегодня, люди не могут отделить свои биографии от режима. Кто вы есть — это результат этого насильственного переустройства мира, от которого вы сами и страдаете, и извлекаете выгоду. Так что есть эти сюрреалистичные сцены классов, полных голодных детей в советской деревне, учащихся читать. Реальный голод и с другой стороны реальная кампания по ликвидации безграмотности одновременно. И в городах то же самое: целые кадры молодых инженеров, которых продвигают в высшее руководство, потому что всех их начальников расстреляли. И именно они, как мы считаем, сыграли решающую роль в выживании, стойкости и мотивации режима и его экономики во время Второй мировой войны.
Кэмерон Абади: Думаю, уместно завершить эту дискуссию, вернувшись к вопросу, который возник в самом начале и был своего рода темой всего обсуждения, а также предыдущих эпизодов, как вы упоминали, — к отношениям между экономикой и насилием, в частности в сталинизме. Мне любопытно, является ли эта связь, о которой мы говорим, случайной или необходимой? Сталинизм, если он что-то и означал в экономике, означал поворот к командной экономике. Не выражает ли это насилие просто то, что подразумевается в командной экономике? А именно некую принудительную природу, на которую претендует государство. И насилие — просто неотъемлемая часть этого. Или эта связь даже не эксплицитна в сталинизме? Я знаю, что Сталин написал работу в 1952 году — «Экономические проблемы социализма в СССР». Признаёт ли он там насилие как центральный элемент экономики, или избегает этого? И говорит ли это само по себе об отношениях между экономикой и насилием в более широком смысле?
Адам Туз: Нет, я думаю, это также часть нетерпения многих радикальных левых по отношению к Сталину, потому что он на каком-то уровне такая мелкобуржуазная фигура. «Социализм в одной стране» — обещание на самом деле таково: мы можем сделать это здесь, мы самодостаточны, мы можем заставить это случиться здесь. В этом есть некое желание стабильности. Они принимают конституцию посреди всех потрясений 30-х годов — Советскую конституцию, которая является чертежом лучшего общества. Западные попутчики — включая Уэббов, фабианцев, — которые ездили в СССР и видели этот мир, возвращались с мыслью: «Вот лучшая цивилизация». Кейнс ездил, ради всего святого. Мои бабушка и дедушка были представителями британской элиты, полностью соучастными в этом. И то, что они видели, — это одно лицо, одно подлинное лицо советского режима.
Чего это не учитывает — и где, надо сказать, по сути кроется недобросовестность — это, во-первых, насилие, которое привело вас туда. Сторонником которого Сталин на том этапе безусловно был — революционного насилия. Сталинград был назван в честь Сталина за чрезвычайно принудительные механизмы, которые он использовал для снабжения осаждённого города во время гражданской войны. Но, что более фундаментально, связь между сверхбыстрым экономическим ростом как таковым и насилием — это то, на чём, я думаю, мы должны настаивать. И это не «а что насчёт…». Это не значит сказать: «О, ну сталинизм был жестоким, а как же капитализм?» Суть в том, что любой экономический рост впечатляюще разрушителен для старого уклада жизни и принудителен в той мере, в какой он не является просто продуктом желаний людей и счастливой эдинбургской истории XVIII века о развитии коммерческого общества через освобождение всё большего изобилия. Везде, где мы видели экономическое развитие, был элемент принуждения. Марксизм с середины XIX века — великая доктрина, теория, которая разоблачает это насилие. В этом вся логика марксизма.
И столкнувшись с деспотической силой империализма, угрозой интервенции, сопротивлением классовых противников большевистского режима, большевики искренне принимают это. И не Сталин в первую очередь. Ведь Ленин, призывая к окончанию Первой мировой войны, выступает не за мир — он выступает за гражданскую войну! Потому что разница между антиимпериалистической войной бессмысленна; гражданская война имеет смысл. Переворачивая иерархию большинства политических теорий, которые говорят, что главный кошмар — это гражданская война, а внешняя война легитимна. Для Ленина всё наоборот. Вы заключаете мир на международном уровне, чтобы иметь возможность вести классовую и гражданскую войну дома. И Троцкий был командующим этой гражданской войны. Лично надзирая за карательными экспедициями, казнями, всем этим.
Так что они понимают… называть это проблемой «грязных рук» — они даже не думают об этом так. Это органично для проекта власти. И то, что делает Сталин, — это переводит это из внешней, инструментальной плоскости («нам нужно принудить крестьян дать нам зерно», «нам нужно сломать буржуазию, чтобы освободить революционный проект») в плоскость, где он, как ты сказал ранее, подлинно оригинален: он действительно видит возможность этого радикально принудительного переустройства всего общества.
Хайек и другие скажут: ну, командные экономики обречены быть насильственными, потому что они ведут к вторжению государства в частный выбор. Это правда, безусловно. Но это гораздо более всеобъемлюще и гораздо более фундаментально.
Однако с другой стороны всегда есть это обещание, что когда мы это сделаем… И в этом Сталин так отличается от Троцкого. Троцкий скажет: «Да, вы будете жить в этом бивуаке в обозримом будущем, потому что перманентная революция». А Сталин говорит: «Мы прорвёмся через это, и в итоге окажемся на Сталин-аллее в Восточном Берлине с красивыми зданиями в стиле рококо, и все будут обустраиваться в своих хорошо обставленных рабочих квартирах, и стабильность будет обеспечена». И это в конечном счёте то обещание сталинизма, которое делает его более конвенциональным, чем радикальная политическая теория Ленина или Троцкого.
Кэмерон Абади: Да, для меня это поднимает вопрос о полезности фрейдистской концепции — сублимации. Если насилие, возможно, неотделимо от социальной и экономической жизни, пусть так, но мне кажется, иногда полезно не быть настолько осознанным по этому поводу и…
Адам Туз: О да. Нет-нет-нет. Полезно вытеснять…
Кэмерон Абади: …вытеснять насилие, которое, может быть, эмпирически присутствует. Но в любом случае…
Адам Туз: Риск тогда в том, что вас обвинят в лицемерии. Но выбор между лицемерием и цинизмом.
Кэмерон Абади: Да, именно. Точно.
Адам Туз: У сталинизма есть экстремальные уровни и того, и другого — радикальный цинизм и радикальное лицемерие. Это действительно недобросовестность. Это очень, очень драматично.
Кэмерон Абади: Да, есть что-то бодрящее в его честности — или в обнажении сути вещей. Но и ужасающее.
Адам Туз: Головокружительное.
Кэмерон Абади: Что ж, это завершает нашу серию о советских экономических мыслителях. Мы уже обсуждаем другие потенциальные серии, которые представим в новом году. А пока — всех с Новым годом. И с нетерпением ждём предстоящего года.
